Архив Природы России
"Красота природы спасет мир!"
 






Экспедиции:

Легко ли было "покорять" Сибирь

Уже переход через Урал был сопряжен с большими трудностями. Приходилось преодолевать безлюдные лесные пространства, каменистые перевалы, "тесные" и бурные реки, одни из которых постоянно грозили разбить суда, а другие из-за своей маловодности заставляли проталкивать их вперед, сооружая ниже по течению временные плотины (обычно из парусов), как это, по преданию, делал еще Ермак. На сухопутной же Верхотурской дороге предстояло преодолевать "грязи и болота непроходимые", лесные завалы, трудный перевал через "Камень", на котором "снеги... падут рано". А зимой путников там и позже подстерегала вполне реальная опасность быть растерзанными волками или заживо погребенными под снегом во время пурги.

В самой Сибири большую сложность передвижению создавали волоки. Вот условия перехода по одному из волоков - Маковскому. Для его преодоления требовалось всего 2-3 дня, но это был путь "через грязи великие", "через болота и речки", "а в иных местах, - сообщал очевидец, - есть на волоку и горы, а леса везде темные". Для переброски грузов там, кроме людей, могли использовать только вьючных лошадей либо собак, "а телегами через тот волок ходу за грязьми и болоты никогда не бывает". Не легче был переход на Енисей и по северному, Туруханскому волоку. Здесь на разных участках пути не могли проходить суда одной величины. Из крупных морских и речных судов грузы перегружались в простые лодки, на них двигались по озерам и протокам к самому волоку, по нему грузы переносили уже "на себе" или "волокли" на тележках, далее снова передвигались в лодках через систему озер, торопясь пройти их до летнего спада воды, а если не успевали, то вынуждены были поднимать уровень воды в протоках с помощью парусных и земляных "запруд". К востоку от Енисея волоков, как правило, уже не было. Вернее, они представляли собой горные перевалы. Переправить через них лодки и струги чаще всего не удавалось, всю кладь приходилось переносить "на себе", а суда строить заново. Такие сухопутные "вставки" в речные маршруты были довольно значительными, а к трудностям их преодоления добавлялась еще и сложность плаваний по самим рекам, часто очень порожистым. С "великим трудом и большою нужою" было сопряжено, например, передвижение по Верхней Тунгуске (Ангаре). "Судовой ход" там был "тяжек и нужен, река Тунгуска быстрая, и пороги великие". Из-за них суда приходилось разгружать и переносить весь груз "на себе", или сплавлять на небольших лодках, а пустые суда тянуть "канатами, человек по 70 и больше" по "небольшим проезжим местам, где камней нет". На Илиме плавание опять затрудняли многочисленные пороги, через которые "взводили суда" таким же образом, а грузы "обносили на себе". Труден был переход и через Ленский волок, особенно по речкам Муке, Купе и Куте. Как сообщали очевидцы, летом по этому пути можно было идти только на небольших плотах, "а в малых... судах и в стружках отнюдь... не мочно, потому что... реки каменые и малые, ходят по них судами только в одну вешнюю пору, как половодье бывает..." Но и плоты приходилось делать небольшими, на 20 пудов груза. Тем не менее они то и дело садились на мель, что прибавляло измученным людям работы: "...И везде, бродя, с камени те плотишка сымают стегами (шестами), а те де речки, идучи, перед собою прудят парусы".

Сильно осложняло плавание по сибирским рекам раннее их замерзание и позднее освобождение ото льда. Землепроходцы поэтому часто вынуждены были зимовать в пустынных, непригодных для жилья местах.

Передвижение же по сухопутным северным маршрутам, проложенным отрядами служилых и промышленных людей на "захребетные заморские реки", было связано с трудностями другого рода. Там приходилось ехать не на санях или телегах, а только верхом, причем по совершенно безлюдным, диким и гористым местам. Верховые и вьючные лошади в пути нередко погибали, "а иных... сами с голоду съедаем", сообщали служилые люди, прибавляя, что в дороге "голод великий терпят, едят сосновую кору и траву, и корень, и всякую едь скверную".

Однако самые трудные испытания выпадали на долю тех, кто избирал морские пути. Особенностью омывающих Сибирь океанов является прежде всего негостеприимность берегов, а сильные ветры, частые туманы и тяжелый ледовый режим создают для плаваний на редкость трудные условия. Очень опасным был, например, "мангазейский ход" - плавание по бурному "Мангазейскому морю" (Обской губе). "Путь нужен и прискорбен и страшен от ветров" - так говорили о нем. Редкий год обходился здесь без "разбою" (кораблекрушений), когда не успевшие укрыться от непогоды в устьях рек суда выбрасывало на берег, а находившиеся в них грузы топило или "разметывало" на расстояние в несколько верст. Многие из выброшенных "душою да телом" мореплавателей погибали в пустынной тундре от голода и стужи. Случалось, что в течение нескольких лет из-за подобных катастроф ни один коч не мог добраться до Мангазеи. Свирепые бури часто разбивали суда и при плавании вдоль восточносибирского побережья. Подолгу задерживали полярных мореходов и "прижимные ветры", вынуждая идти "бечевою и греблею, мучая живот свой". Однако главную опасность в этих плаваниях представляли льды. До нас дошли рассказы мореходов о том, как "льды ходят и кочи ломают", как "затирает теми льды заторы большие". Иной раз лишь "с великой нужою" удавалось провести коч "промеж льды": через них мореходы "выбивались и просекались", плыли, выбирая свободные или покрытые тонким льдом места, двигались "по заледью возле земли... по протокам". Лед "испротирал" защищавшие корпус судна "нашивки" и "прутье", суда замерзали в открытом море, подолгу оставаясь "в заносе" вдали от берегов "без дров, и без харчу", и без воды. В таких случаях, оставив кочи, "волочились" пешком на берег, "перепихиваясь с льдины на льдину", при этом далеко не всегда удавалось захватить с собой из кочей "запасы". "Морем идучи, оцынжали, волочь не в мочь", - так, случалось, объясняли полярные мореходы потерю своего груза. Кроме того, и во время благополучных плаваний они часто страдали от недостатка свежей воды и продовольствия, от цинги, случавшейся, по их мнению, "от морского духу и дальнего нужного пути". Положение полярных мореходов осложнялось и трудностью устройства для них опорных пунктов непосредственно на побережье. Остроги и зимовья, в которых мореходы могли бы укрыться и отдохнуть, на севере Сибири прятались в глубине устьев рек и заливов ("губ"), нередко в сотнях километров от моря. Нельзя также не учесть, что на годы подъема полярного судоходства пришлось такое явление, как обмеление и повышение ледовитости полярных морей (в конце 40-х и в начале 50-х гг. XVII в.). Не приходится удивляться, что в этих тяжелых условиях во льдах погибало до двух третей шедших северным морским путем судов. Удивительно другое: само существование полярного мореходства и его развитие в XVII в.

Рассматривая природные условия, в которых проходила деятельность землепроходцев, нельзя не остановиться на чрезвычайной суровости сибирского климата. Долгая сибирская зима страшит своими морозами жителя Европейской России и сегодня, между тем ученые выяснили, что в XVII в. холода были более жестокими, чем в настоящее время. Трудным периодом было и короткое, но жаркое лето Сибири. Оно и сейчас изводит не столько зноем, сколько немыслимо кровожадными полчищами гнуса, способного довести до исступления непривычного человека. "Гнус - это вся летучая мерзкая гадость, которая в летнее время днем и ночью пожирает людей и животных... Владения его необъятны, власть безгранична. Он доводит до бешенства лошадей, загоняет лосей в болото. Человека он приводит в мрачное, тупое озлобление... Это целое сообщество кровососов, работающих посменно, круглосуточно целое лето. Гнус прежде всего поражает и давит своей массой. Он не появляется, а именно наваливается..." Так писал советский географ В.П. Кальянов, прошагавший не одну сотню верст по Сибири. В XVII в. посланник в Китай Николай Спафарий отметил, что в Сибири "от мошек" без защитной сетки "человек ходить не может и получетверти часа".

Нельзя не учесть также, что, при неимоверной протяженности переходов, раннее замерзание рек и позднее их освобождение ото льда не только замедляли передвижение, но и сильно осложняли снабжение первых переселенцев. Почти все они, не имея возможности сразу же приспособиться к новым условиям, испытывали периоды как недоедания, так и острого голода, постоянно испытывали недостаток в самом необходимом. В частности, ратные люди подолгу вынуждены были служить "великому государю" без жалованья, как они говорили, "с травы и воды". В походах им нередко приходилось питаться "сосновой и лиственной корой" и "всякою скверною".

Характерна судьба отряда Онуфрия Степанова, сменившего Ерофея Хабарова на Амуре. Незадолго до своей трагической гибели (в 1658 г. отряд был разгромлен маньчжурами) он писал в Якутск: "Ноне все в войске оголодали и оскудали, питаемся травою и кореньем... А сойти с великия реки без государева указу не смеем никуда. А богдойские воинские люди под нами стоят близко, и нам против их... стоять и драться стало нечем, пороху и свинцу нет нисколько". Малейший просчет в организации военно-промысловых экспедиций в сибирских условиях мог привести к трагическим последствиям, как это, например, случилось с участниками похода Пояркова на Амур. Тогда из-за задержки с подвозом "хлебных запасов" от голода и сопутствовавших ему болезней за одну зиму умерло более 40 человек из 132. В случае же кораблекрушения у пустынных берегов "голодною смертью" и "цынгою" нередко умирали все, кому удавалось спастись от разбушевавшейся стихии. Но и вышедшие живыми из подобных испытаний еще долгое время ощущали последствия голода, тяжелой изнурительной работы, страдали от болезней, вызванных переохлаждением, длительным пребыванием в дымных, тесных и переполненных жилищах.

И при всем этом Сибирь была пройдена вдоль и поперек за какие-то полвека. Вот какие чувства вызвал этот факт у писателя (и, что немаловажно, коренного сибиряка) В.Г. Распутина: "Уму непостижимо! Кто представляет себе хоть немного, эти великие и гиблые расстояния, тот не может не схватиться за голову. Без дорог, двигаясь только по рекам, волоком перетаскивая с воды на воду струги и тяжелые грузы, зимуя в ожидании ледохода в наскоро срубленных избушках в незнакомых местах и среди враждебно настроенного коренного кочевника, страдая от холода, голода, болезней, зверья и гнуса, теряя с каждым переходом товарищей и силы, пользуясь не картами и достоверными сведениями, а слухами, грозившими оказаться придумкой, нередко в горстку людей, не ведая, что ждет их завтра и послезавтра, они шли все вперед и вперед, все дальше и дальше на восток. Это после них появятся и зимовья на реках, и остроги, и чертежи, и записи "расспросных речей", и опыт общения с туземцами, и пашни, и солеварни, и просто затеей, указывающие путь, - для них же все было впервые, все представляло неизведанную и опасную новизну. И сейчас, когда каждый шаг и каждое дело сибирских строителей и покорителей мы без заминки называем подвигом, нелишне бы помнить нам и нелишне бы почаще представлять, как доставались начальные шаги и дела нашим предкам... Для осознания их изнурительного подвига не хватает воображения, оно, воображение наше, не готово следовать теми долгими и пешими путями, какими шли сквозь Сибирь эти герои".

Представление об условиях деятельности русских первопроходцев в Сибири XVII в. не будет полным, если мы пройдем мимо еще одного важного обстоятельства: неизбежных столкновений землепроходцев с местным населением. Конечно, огромные пространства за Уралом были присоединены к России, по существу, мирным путем. В Сибири ратные люди чаще погибали от голода и болезней, чем от стычек с коренными жителями. И все же поскольку такие "бои" случались, их нельзя игнорировать. Тем более что при столкновениях землепроходцам обычно приходилось иметь дело не со слабым, а с сильным и опытным в ратном деле противником. Большинство коренных жителей Сибири в XVII в. находились на той стадии общественного развития, когда наиболее характерной чертой их облика и поведения является воинственность, а война становится одним из "постоянных промыслов". По описаниям современников хорошо, например, известны воинственные наклонности эвенков. "Люди воисты, боем жестоки", - отзывались о них в XVII в. русские служилые. "Они очень воинственны, ведут частые войны с соседями", - отмечал и западноевропейский наблюдатель. "Все это здоровые и смелые люди, - писал он, в частности, о "конных" эвенках. - Нередко до полусотни тунгусов, напав на четыре сотни монгольских татар, доблестно разбивают их по всем правилам". В представлении русских людей в XVII в. были "воистыми" и якуты, и енисейские киргизы. Буряты, по словам крупнейшего исследователя Сибири А.П. Окладникова, являлись в то время владельцами данников-кыштымов, "организаторами походов на другие племена, богатым и воинственным народом". Бывало, что они сами же бросали вызов казакам - "звали де их, служилых людей, к себе биться". "Дух воинственности" отмечался исследователями и у ханты-мансийских "князцов", для которых, по мнению С.В. Бахрушина, "война и военный грабеж долгое время были главным средством существования". Воинственностью и крайней жестокостью выделялись некоторые из обитавших в тундре самодийских племен - особенно юрацкая "кровавая самоядь", не признававшая российской власти в течение всего XVII в. Начавшийся к этому времени у ненцев процесс выделения племенной знати сопровождался усилением обычных для данного этапа общественного развития грабительских набегов. Нападениям подвергались не только соседи, но и следовавшие северным "чрезкаменным" путем группы промышленников и служилых. Немало русских первопроходцев было при этом убито и переранено. Иной раз они по нескольку дней "сидели от той самояди в осаде", отстреливаясь из-за нарт и других укрытий. Грабеж перевозимых через Урал продовольственных запасов и "соболиной казны" стал для некоторых ненецких родов чуть ли не постоянным промыслом, как и охота за судами, терпевшими крушение в Обской губе. В качестве активной нападающей стороны, "промышлявшей" перевозимыми русскими грузами, проявляли себя и другие сибирские народы, например коряки. "Геройский дух" и "ужасающая жестокость", по отзывам европейских наблюдателей, были присущи камчадалам. Даже один из наиболее "кротких" и далеких от классового общества народов Сибири - юкагиры - представлял собой, по отзывам очевидцев, "воинственное, на войне жестокое племя". Очень воинственными в это время были чукчи. В XVII в. они усиленно (и довольно успешно) оттесняли на запад и юг юкагиров и коряков, невзирая на построенные для противодействия их наступлению Нижнеколымский и Анадырский остроги.

Русские первопроходцы, располагая огнестрельным оружием, конечно, имели на своей стороне большое преимущество и ясно осознавали его. Они всегда сильно беспокоились, если подходили к концу запасы пороха или свинца, подчеркивая, что "без огненной стрельбы" в Сибири "быть нельзя". Действительно, без обладания "огненным боем" с его более высокой, чем у "лучного", убойной силой русским отрядам не удалось бы успешно противостоять неизмеримо превосходящему их по численности коренному населению. Но ошибочно представление о толпах сибирских "дикарей", разбегавшихся при первых же звуках ружейной пальбы либо из-за страха перед ней державшихся от "государевых служилых людей" на почтительном расстоянии и потому не причинявших им "никакого вреда". Угорские, самодийские и татарские племена задолго до "Ермакова взятья" познакомились с "огненным боем" русских и все-таки совершали опустошительные набеги на северо-восточную окраину России - осаждали и сжигали города, разоряли деревни и слободы, убивали и уводили в плен их жителей, отгоняли скот. Но и те народы, которые до прихода русских не сталкивались с огнестрельным оружием, как правило вовсе не были склонны считать обладавших им людей богами, извергавшими громы и молнии. Во всяком случае, если потрясение и испуг при первых ружейных выстрелах у каких-то сибирских народов и были, то в себя они приходили достаточно быстро, после чего стремились скорее заполучить в свои руки невиданное оружие. Это временами им удавалось. Например, даже находившиеся на уровне каменного века юкагиры при первых столкновениях с русскими обстреливали их из пищалей, взятых у убитых служилых. В полном противоречии с фактическим материалом находится и утверждение будто стрелы "сибирских инородцев" не причиняли никакого вреда русским. В донесениях служилых людей часто говорится о ранах, полученных в столкновениях с "иноземцами". Иные в одном бою получали "ран по пяти, по семи, и по восемь"; переранено бывало и большинство участвовавших в схватке, а то и абсолютно все. Ранения эти могли иметь самые печальные последствия, поскольку в Сибири некоторые племена умели отравлять стрелы смертоносным ядом. Стрелками же сибирские жители были отличными. О самоедах известно, что они попадали из лука в едва различимую монетку. "Стрельцы скоры и горазды", - отзывались о них русские. Хорошо владели некоторые сибирские народы и таким оружием, как праща. По свидетельствам служилых, чукчи, метая камни, "щиты дощаные пробивали и котлы".

Пищали в руках ратных людей были для своего времени, конечно же, грозным оружием, однако не нужно забывать, насколько сложна была стрельба из громоздких и тяжелых, в основном фитильных ружей XVII в. Всего по 12-16 выстрелов обычно производили из них за целый день ожесточенного сражения. Отсюда неизбежность рукопашных ("съемных") боев, где преимущества русских часто сводились на нет не только многочисленностью, но нередко и хорошим вооружением их противников. "При постоянных войнах и набегах жители тундр были вооружены с головы до ног", - писал С.В. Бахрушин. Прекрасное вооружение, в том числе защитное, было у якутов. По рассказам служилых людей, они были "доспешны и воисты", во время боев надевали крепкие "куяки" (доспехи из пластин, нашитых на кожаную или матерчатую основу) и "напускались" на врага в конном строю "с копьи и с пальмами" (тяжелые ножи на древке). Русские высоко ценили якутские "пальмы" и "куяки" и охотно приобретали их - выменивали, покупали, брали во временное пользование (как бы напрокат) перед походами. Так, в отправившемся на Амур отряде Пояркова среди снаряжения было и 70 "куяков якутских". "Доспешными" у якутов бывали не только воины: в документах упоминаются кони "в железных досках", "конные куяки".

У не имевших развитого железоделательного промысла народов наряду с металлическими встречались "костяные куяки и шишаки" (шлемы), которыми при случае не пренебрегали и русские служилые люди. Из описаний вооружения эвенков в XVII в. видно, что их воины выступали "збруйны и оружейны, с луки и копьи, в куяках и шишаках, в железных и костяных", в наручнях и со щитами. "Вооруженные пальмами, копьями, в шишаках, одетые в куяки, с неизменным боевым луком и с колчанами стрел, тунгусские воины производили внушительное впечатление на русских", - замечает исследователь Н.Н. Степанов. Добавим, что впечатление это не было чисто внешним. Сибирские "иноземцы" нередко наносили "государевым служилым людям" серьезные поражения. Так, чукчи даже в XVIII в. не раз "громили" отправлявшиеся на Чукотку военные отряды. Правда, там, в безлесной гористой местности и к тому же на суше, русские чувствовали себя неуверенно: трудно было построить укрепление, "отсидеться" на судах и т.д. Но военные неудачи у служилых людей случались и в более привычной им таежной зоне. "А в тех, государь, службах многих нас, холопей твоих, тунгусские и иных землиц люди побивали", и "от иноземцев, новых землиц проведываючи, великое позорство терпим", - жаловались, например, енисейцы в Москву в конце 20-х гг. XVII в. "Государевы ратные люди" терпели поражения не только при неожиданных нападениях, когда на стороне коренных жителей могли быть и лучшее знание местности, и фактор внезапности. Даже хорошо укрепленные русские остроги иногда брались сибирскими "иноземцами" в ходе "жестоких приступов". Откровенно и бесхитростно объяснили причины своего ухода с Тихоокеанского побережья служилые люди в 1635 г., после того как эвены сожгли Охотский острожек: "Жить де на Охоте от иноземцев не в силу". Укрепления же самих "иноземцев" бывали настолько основательны, что иные их городки приходилось брать по всем правилам военного искусства того времени: с сооружением на подступах к крепости осадных "острожков" и башен, откуда можно было обстреливать внутреннее пространство осажденного городка, с использованием для прикрытия специальных "щитов", которые шедшие "на приступ" "катили" перед собой, и т.д. Но особенно трудно доставались служилым людям победы в столкновениях с кочевыми народами южной Сибири. Быт скотовода-кочевника развивал навыки профессионального воина почти у всего мужского населения степной и лесостепной полосы. Это делало их высокоманевренное и хорошо вооруженное войско сильным и очень опасным противником. По описаниям очевидцев, южносибирские кочевники "являются быстрым и опасным врагом", "очень ловко обращаются" с луком и стрелами, "никогда не идут в набег без кольчуги и пик", "выходят в бой прекрасно вооруженными, т.е. в шлемах, с копьями и в кольчугах". В защитном вооружении "государевы служилые люди" далеко не всегда были на равных с ними и не раз сетовали как на потери из-за отсутствия доспехов в битвах с хорошо защищенным противником, так и на недостаток пороха, свинца и удобного для сражений в конном строю огнестрельного оружия. Нередко было хуже и качество защитного вооружения русских. Как писал А.П. Окладников, ""воистые" бурятские наездники... хорошо снабжаемые железом, ездили в крепких металлических латах, превосходивших "ветчаные", т.е. обычно обветшавшие куяки казачьей пехоты и конницы, и мало уступали в своем вооружении казакам".

Преимущества "огненного боя" русских наиболее полно раскрывались в обороне, при наступательных же действиях были минимальными. В степи ратные люди, разумеется, могли, укрепясь "табором" (поставленными вкруг телегами и т.п.), отбить атаки намного превосходящих сил, но при решающих сражениях в конном строю скорострельный лук даже в сухую погоду успешно соперничал с неуклюжими "самопалами". Дождь же мог стать причиной полного поражения углубившегося в степь русского войска (как это случилось в 1693 г. у озера Семискуля в Западной Сибири, когда был уничтожен большой - в несколько сот человек - отряд дворянина Василия Шульгина). Поскольку исход сражений со степняками как правило решался в ближнем бою, необходимой предпосылкой успешного похода считалось хотя бы равное с врагом по численности соотношение сил, на что, однако, было трудно рассчитывать в Сибири на раннем этапе ее освоения. Со временем положение осложнилось еще и тем, что южносибирские кочевники сами стали широко и успешно применять огнестрельное оружие. Например, у енисейских киргизов пищали появились по крайней мере уже с начала 40-х гг. XVII в.

Но все-таки в Сибири победы в боях чаще всего одерживали русские. Бывало, что землепроходцы бесстрашно бросались в рукопашную схватку с вдесятеро превосходившим их по численности противником и наголову разбивали его. И чтобы понять причины этого, недостаточно рассуждений о "превосходстве ружья над луком". Если коротко охарактеризовать действия землепроходцев в боях, то лучше всего повторить оброненную одним из исследователей их подвигов фразу: "сражались умело, отчаянно". Отчаянная смелость этих, как правило, бывалых, привычных и готовых ко всему и на все, отчаянных людей производила впечатление и на сторонних наблюдателей: вспомним оценку хабаровских казаков маньчжурами - "храбрые как тигры". Именно она, эта отчаянная смелость, парализовывала волю противника и удесятеряла собственные силы, и она же в соединении с воинским умением позволяла землепроходцам одерживать верх не только над вооруженным стрелами и копьями, но и над равным в снаряжении и притом превосходящим по численности противником, например над маньчжурами, несмотря на их "приступные мудрости" и "огненный бой".

Вместе с тем, очевидно, что единовременное выступление значительного количества коренного населения против русских на сколько-нибудь значительной территории Сибири в XVII в. привело бы не только к остановке всякого их продвижения в глубь Северной Азии, но и к утрате уже освоенных земель. Правящие круги России, видимо, сознавали это и старались, прежде всего, использовать для проведения в жизнь своей политики методы невоенного, дипломатического воздействия. За Урал отсылались строгие предписания "приводить иноземцев под... государеву руку" и собирать ясак "ласкою и приветом, а не жесточью", стараться не чинить с ними "задоров" и "драк" и т.д. Мы знаем, однако, что при всех успехах сибирских "дипломатов" из тех же служилых людей "задоры" и "драки" у русских с коренными жителями Сибири бывали. Вместе с лютыми морозами, кораблекрушениями, голодом и болезнями боевые столкновения уносили жизни первопроходцев. Достаточно вспомнить потери в людях лишь наиболее известных сибирских экспедиций XVII в., чтобы убедиться в нелегкости "покорения Сибири". Из 30 человек отряда Добрынского, положившего начало присоединению Ленского края, вернулись 15; из 132 человек, принявших участие в походе Пояркова на Амур, погибло, по словам очевидцев, "человек с 80"; из 90 (или 105) человек, отправившихся с Дежневым и Алексеевым вокруг Чукотского полуострова, благополучно добрались до цели лишь 12; из 60 ходивших в поход с Атласовым на Камчатку служилых в живых осталось 15 человек. Этот перечень можно продолжить, но ведь были и полностью погибшие, и оставшиеся нам совершенно неизвестными экспедиции. Конечно, общая численность людских потерь в Сибири уступает тем, которые Россия понесла, пробиваясь, например, к Балтийскому и Черному морям. Однако нельзя забывать, что счет людям и людским потерям за Уралом был особый. В дошедших до нас правительственных документах прямо (и совершенно справедливо) говорилось, что в Сибири десятки и сотни человек значат то же, что в европейской части страны - тысячи.

Литература

При использовании материалов сайта, необходимо ставить активные ссылки на этот сайт, видимые для пользователей и поисковых роботов.






Copyright © 2007-2011 Nature-Archive.RU